Соответственно, все разновидности саббатианской доктрины подчинены одной цели, общей для всех направлений и групп в этом движении: создать такую идеологию, которая объяснит, почему и для чего между внутренней и внешней реальностью Освобождения разверзлась пропасть. Далее, эта идеология была призвана обеспечить людям неопровержимо нового духовного опыта возможность существования в условиях радикального парадокса, когда внешнее отказалось быть символом внутреннего. И, родившись из парадокса, саббатианство сделало парадокс главным законом своего бытия, причем из одного парадокса всегда вытекал другой – и так далее. Выбравшие достоверность своего внутреннего опыта были вынуждены отвечать на простой вопрос: какова ценность внешней, исторической реальности, столь жестоко обманувшей наши надежды, и каково же, в конце концов, истинное соотношение между ними?

Иными словами, секрет психологического понимания саббатианства заключен в одной фразе: не может такого быть, что бы весь Божий народ ошибся в своих высочайших религиозных переживаниях, и если на это указывают внешние факты, нам следует трактовать эти факты в свете своего внутреннего опыта, а не наоборот. Один из «умеренных» саббатианцев, р. Мордехай бен Йегуда-Лейб Ашкенази, ученик важного саббатианского теоретика р. Авраама Ровиго, утверждал через тридцать лет после того, как Саббатай Цви принял ислам: «Святой, благословен Он, не дает [бессмысленного] преткновения даже скотине праведников, и уж тем более - самим праведникам, и еще того более – всему Своему народу, привести их к столь страшной порче… И как можно сказать, что весь Израиль пребывал в этой порче, если тому не предшествовало нечто великое свыше?». Этот аргумент постоянно звучал в устах саббатианцев после 1666 года, и мы знаем, что он производил впечатление даже на их противников, не желавших возвести обвинение на весь Израиль и искавших иные способы объяснить провал саббатианства.